[indent]Золото Олимпа было пыткой. Оно липло к коже, забивалось в глаза, просачивалось в каждую пору, напоминая о том, чего лишена. О подземном царе, о вечном сумраке Элизия, о тяжелой прохладе его дворца, где даже тени были преданы своему владыке. Вместо этого — вечный пир, вечный смех, вечные интриги матери, которая никак не могла смириться, что дочь выросла и полюбила не хороводы на лугу, а мрак и тишину.

[indent]Деметра была невыносима. Она касалась волос Персефоны, вплетая в них колосья, и шептала о долге, о весне, о том, как хорошо, что дочь снова с ней. А внутри Коры всё сжималось от мысли, что это «снова» продлится ещё пять месяцев. Пять бесконечных месяцев без него. Без Аида. Без его тяжёлого взгляда, от которого каменные стены начинали дрожать, без его рук, холодных, но единственно желанных.

[indent]Она скучала по запаху его царства. По сырой земле, по той странной тишине, которая не давила, а укутывала. Здесь же, на Олимпе, всё было слишком громко. Слишком ярко. Слишком фальшиво. Сидя у окна своего терема, наблюдая за тем, как Аполлон гоняет колесницу по небосводу, думала только об одном: скоро ли вечер? Скоро ли ночь, когда можно закрыть глаза и хотя бы во сне ощутить его дыхание на своей шее?

[indent]Эти полгода были её личным Тартаром.

***

[indent]Вихрь золотых крыльев ворвался в покои без стука, разметав тончайшие ткани полога и рассыпав по мраморному полу горсть олимпийских сплетен.

[indent]— Кора! — голос Гермеса звенел, как всегда, чуть насмешливо, но в глазах мелькнуло что-то странное, когда он окинул взглядом её бледное лицо. — Ты выглядишь так, будто провела вечность в компании Медузы, а не подле матери.

[indent]Персефона не улыбнулась. Только повела плечом, поправляя край пеплоса.

[indent]— Что тебе нужно, братец?

[indent]Гермес картинно прижал руку к сердцу, изображая обиду, но тут же развалился на её ложе, болтая в воздухе сандалиями.

[indent]— Несу новости с полей, так сказать. С полей мёртвых. — Он выдержал паузу, наблюдая за тем, как напряглась спина богини. — Там твой муж устроил пир. Вернее, это наш дорогой Посейдон решил, что братец слишком долго ходит мрачным. Притащил с собой пол океана, кораллы, цветочки… — Гермес скривился, имитируя запах. — И, конечно, толпу наяд и океанид. Чтобы те, — он сделал небрежный жест рукой, будто отмахиваясь от мухи, — ‘развеяли грусть царя Гадеса'.

[indent]Он бросил эти слова небрежно. Слишком небрежно. Так, как бросают камешек в стоячую воду, чтобы пошли круги.

[indent]Глаза Персефоны, до этого тусклые и безразличные, полыхнули мраком. В глубине зрачков мелькнуло что-то древнее, не принадлежащее этому светлому миру. То, что впитала в царстве мужа. То, что делало её не просто весенней девой, а настоящей царицей Тартара.

[indent]— Что ты сказал? — переспросила тихо, и в этом голосе послышался металл.

[indent]Гермес притворно зевнул, пряча довольную усмешку.

[indent]— А? Да так, ерунда. Посейдон привёз подкрепление. Нимф полно. Сидят на коленях у твоего супруга, наверное, уже который день. Ты же знаешь этих морских — они не знают стыда. В общем, оргия там знатная…

[indent]Он не успел договорить. Воздух в комнате задрожал. Гранатовое деревце у окна сбросило листву, а золотая чаша на столе покрылась инеем. Персефона встала. Вся её мягкость, вся доброта, которую так любила приписывать ей мать, исчезли без следа. Перед Гермесом стояла богиня, чья сила была равна силе её мужа. Богиня, чья ревность могла испепелить целый мир.

[indent]— Вот как, — выдохнула она. — На коленях, значит?

[indent]И исчезла, оставив после себя лишь холод и запах гранатов.

***

[indent]Царство мёртвых встретило тишиной. Не той уютной тишиной, по которой тосковала, а тягостной, пьяной тишиной опустошения. Из тронного зала доносился шум, пьяные выкрики, женский визг и звон лир. Она шла туда, и каждый её шаг отдавался гулом в каменных сводах. Тени шарахались от неё, забиваясь в щели. Цербер, почуяв хозяйку, жалобно скулил, но не смел подойти.

[indent]Персефона миновала колоннаду и вышла в сад. Тот самый сад, что сама сажала с такой любовью. Тот самый сад, где каждая травинка помнила её руки.

[indent]И там она увидела это.

[indent]Посреди цветника, прижимаясь к спине Аида, стояла нереида. Белобрысая, наглая, с мокрыми волосами, она обвивала его плечи руками, а он... он стоял, как каменное изваяние. Он не обнимал её в ответ, но он и не отталкивал.

[indent]Кровь ударила в голову. Мир окрасился в багровый цвет.

[indent]— Аид.

[indent]Одно слово. Одно имя. Но в нём было столько холода, что нимфа вздрогнула и отдёрнула руки, оборачиваясь. На её лице отразился страх, смешанный с любопытством. Аид медленно обернулся. В его глазах мелькнуло узнавание, а следом за ним — мучительная нежность и... усталость. Словно он не верил своим глазам. Словно боялся, что видение исчезнет.

[indent]Но Персефона смотрела не на него. Она смотрела на нереиду.

[indent]— Ты. — Голос звенел, как тетива лука. — Кто позволил тебе прикасаться к нему?

[indent]Нимфа попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.

[indent]— Госпожа... я... нас прислал Посейдон, чтобы утешить...

[indent] — Утешить? — Персефона шагнула вперёд. Гранатовый цвет опадал с её волос, оставляя за ней кровавый след. — Ты смеешь говорить мне об утешении моего мужа? Ты, комок тины и рыбьей чешуи?

[indent]Нереида попятилась, наткнулась на куст и замерла. Она смотрела на Аида в поисках защиты, но царь мёртвых стоял неподвижно, не сводя глаз с жены.

[indent]— Повелитель... — пискнула нимфа.

[indent]— Замолчи, — выдохнула Персефона, и воздух вокруг нереиды сгустился.

[indent]Дочь Деметры не была жестокой. Была милостивой, доброй, щедрой. Но только не тогда, когда речь шла о том, что принадлежало ей по праву крови, клятвы и сердца. Аид принадлежал ей. Весь. С его мрачностью, с его молчаливостью, с его тяжёлым нравом. И она не собиралась делить его ни с матерью, ни с братом, ни тем более с какой-то морской девкой, возомнившей, что может заменить её.

[indent]— Ты хотела утешить царя? — голос стал вкрадчивым, почти ласковым. — Хорошо. Ты навсегда останешься здесь, в его саду. Будешь цвести каждую весну, когда я возвращаюсь. И напоминать всем, что случается с теми, кто тянет руки к чужому.

[indent]Она щёлкнула пальцами.

[indent]Тело нереиды начало вытягиваться, истончаться. Ноги ушли в землю, превращаясь в корни. Руки взметнулись вверх, становясь ветвями, покрытыми бледными, дрожащими цветами. Лицо исказилось в последнем крике, но изо рта вырвался лишь беззвучный шорох листвы. Ещё миг — и на месте наглой нимфы стояло тонкое, хрупкое деревце с поникшими бутонами, похожими на слёзы.

[indent]Персефона перевела дыхание и только тогда повернулась к Аиду.

[indent]Он стоял, не шелохнувшись. В его глазах не было страха — только та самая вечная тоска, от которой разрывалось сердце, и что-то ещё... что-то, что сейчас невозможно было разглядеть из-за пелены гнева.

[indent]Она подошла к нему вплотную. Запах серы, вина и той самой «дамской» тухлой рыбы, что притащил с собой Посейдон, ударил в нос, но она не сморщилась. Она смотрела только на него. В его глаза, которые смели смотреть на неё с этим проклятым спокойствием.

[indent]— Ты, — выдохнула она ему в губы, и голос дрожал от гнева, боли и той дикой, нечеловеческой ревности, что жгла изнутри. — Пока я сохну на Олимпе, слушая истерики матери, пока считаю дни до минуты, когда смогу вернуться в этот мрак, — она обвела рукой сад, — ты позволяешь этим... этим морским отбросам липнуть к тебе?

[indent]Персефона видела, как супруг собирается ответить ей, но не позволила этого. Она не желала слушать оправданий. Не сейчас.

[indent]— Как ты посмел даже стоять рядом с ней? Как ты посмел не сбросить её с колен в первый же миг? Ты мой! — Она ударила его кулаком в грудь. Каменную, несокрушимую грудь, которая даже не дрогнула под ударом. — Ты мой, слышишь? Я ушла за тобой в этот мир теней, я проглотила эти проклятые зёрна граната, я приняла твой холод, твой мрак, твою вечность! А ты?

[indent]По щекам потекли слёзы. Злые, горькие, обжигающие слёзы богини. Они стекали по подбородку, падали на землю, и там, где они касались почвы, мгновенно распускались кроваво-красные цветы.

[indent]— Я каждую ночь вижу твоё лицо. Каждую минуту чувствую твои руки на своей коже. Мне тошно от солнца Аполлона, потому что его нет здесь, с тобой! Я задыхаюсь от цветов Деметры, потому что они пахнут не так, как твои асфодели! — Голос срывался на крик. — А ты? Ты пируешь с моим дядей и его девками? Ты позволяешь им виснуть на себе, пока я там, наверху, схожу с ума от разлуки?

[indent]Она снова ударила его. Теперь в плечо. Потом ещё раз. И ещё. С каждым ударом слёзы текли сильнее, а в груди разрасталась ледяная пустота.

[indent]— Ни одна из них не стоит и волоска с моей головы, — выплюнула она, указав на жалкое деревце, которым только что была нимфа. — Ни одна из них не знает тебя. Не знает, какой ты, когда гасишь свет, думая, что я сплю. Не знает, как ты смотришь на меня, когда я поливаю эти цветы. Не знает, как ты ненавидишь эти проклятые полгода так же сильно, как я! — Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Но им это и не нужно, правда? Им нужно только одно — согреть царя, развеять его грусть. Ублажить.

[indent]Последнее слово она выплюнула, как проклятие.

[indent]Она отступила на шаг, впиваясь взглядом в его лицо. В это прекрасное, ненавистное, любимое лицо, которое сейчас хранило пугающее спокойствие. Ну уж нет. Пусть не думает, что она будет молча терпеть.

[indent]— Что молчишь, Аид? — Голос звенел сталью. — Нечего сказать? Или твои новые подруги так хорошо тебя развлекли, что язык отсох?

[indent]Она ждала. Ждала ответа. Оправданий. Лжи. Чего угодно. Потому что любая его реакция была бы лучше этого ледяного молчания, от которого хотелось разнести весь этот сад по камню.

[indent]Персефона стояла, дрожа от ярости, вся подавшись вперёд, готовая разразиться новыми обвинениями, новыми ударами, новыми проклятиями. Сад замер в ожидании. Воздух потрескивал от напряжения. Тонкое деревце-нереида печально шелестело листвой, будто всхлипывая.

[indent]Где-то за колоннадой слышались пьяные крики пирующих. Но здесь, в саду, нависла такая тишина, что можно было расслышать, как падают листья с асфоделей. Тишина, в которой кипела, не находя выхода, её яростная, ревнивая, обжигающая обида.

Подпись автора

т ы   п о б е ж и ш ь   п о   п у т и   м о и х   з а х у д а л ы х   в е н ,  п р о с т о  с т а н е ш ь   в с е м

say my name, say my name
LET ME ANGEL LIKE A RAIN
›  ›  ›  b u r n i n '  u p   i n   l o v e   a g a i n   ‹  ‹  ‹

[indent] Этот поцелуй был 'ошибкой'.

[indent] Потому что она забыла, как надо злиться. Забыла на миг — на одно глупое, сладкое, невозможное мгновение — зачем вообще сюда явилась. Губы сами ответили. Тело само прильнуло. Руки сами вцепились в его плечи с такой силой, будто она тонула в Стиксе, а он — единственное спасение.

[indent] Но память — сука.

[indent] Память вернулась вместе с запахом его плаща. Чужим запахом. Тем самым, от которого её выворачивало наизнанку все эти полчаса, пока она летела с Олимпа сквозь миры, глотая слёзы и проклятия.

[indent] Она оторвалась от его губ. С усилием. С рывком. Уперлась кулаками ему в грудь — теперь не била, а держала дистанцию, смотрела снизу вверх, тяжело дыша, чувствуя, как губы горят его прикосновением, и ненавидя себя за то, что горят.

[indent] — Не смей, — выдохнула она. — Не смей так делать, когда я злюсь. Это нечестно.

[indent] Он смотрел на неё сверху вниз. Молчал. В глазах — та самая бездна, которую она знала лучше собственного отражения. И от этого молчания хотелось выть.

[indent] — Почему ты молчишь? — крикнула она, и голос сорвался в хрип. — Почему ты всегда молчишь, когда нужно что-то сказать? Ты хоть знаешь, каково это — любить того, кто вечно нем как рыба? Того, кто позволяет каким-то мокрым тварям виснуть на себе, потому что ему плевать? А мне не плевать! Мне никогда не плевать, когда речь о тебе!

[indent] Она ударила его в грудь. Снова. И снова. И ещё. Кулаки уже болели, но она не могла остановиться. Каждый удар выбивал из неё очередную порцию слёз.

[indent] — Я там, на Олимпе, считаю дни. Я с ума схожу по ночам, потому что мне снится твой голос. Я ненавижу солнце, потому что оно светит там, где тебя нет! А ты? Ты тут пируешь с Посейдоном, ты позволяешь этим... этим... — Она задохнулась, указав на жалкое деревце, ещё хранящее очертания женской фигуры. — Ты позволяешь им тебя касаться! Ты позволяешь им быть в нашем доме, вместо того, чтобы сразу захлопнуть дверь!

[indent] Он перехватил её кулак. Не дал ударить снова. Сжал запястье — не больно, но крепко, так, что не вырваться. И снова молчал. Просто смотрел.

[indent] — Пусти, — прошипела она, дёргая руку. — Пусти меня, Аид. Я не для того летела сквозь все круги, чтобы ты на меня смотрел своим коронным взглядом, от которого у нимф поджилки трясутся! На меня это не действует! На меня никогда это не действовало! И не смей называть меня дурой! — выплюнула она вслух. — Только попробуй! Я тебе не какая-то влюблённая идиотка, которая растает от одного твоего взгляда!

[indent] Врала. Действовало. Ещё как действовало. Именно из-за этого взгляда она и сошла с ума когда-то. Именно из-за него согласилась на вечность в этом мраке. Именно из-за него сейчас стояла и ревела, как смертная девчонка, которой разбили сердце.

[indent] — Ты говорил, — всхлипнула она, и голос стал тише, надрывнее, — ты говорил, что я твоя. А сам? Ты мой? Ты вообще понимаешь, что значит быть чьим-то? Это значит — не позволять никому другому даже дышать в твою сторону! Это значит — скидывать их с колен в первый же миг, а не стоять истуканом, пока они к тебе лепятся! Не терпеть!

[indent] Слёзы текли по щекам, падали на землю, и там, куда они падали, вспухали кроваво-красные бутоны. Сад вокруг них менялся, подчиняясь её настроению — цветы закрывались, листья темнели, воздух становился тяжёлым, как перед грозой.

[indent] — Знаешь, о чём я думала, пока Гермес рассказывал мне про твой пир? — Голос дрожал, но в нём прорезались стальные нотки. — О том, что я прилечу, а ты уже... с ними. Что я снова опоздала. Что эти полгода — навсегда. Что между нами всегда будет эта проклятая разлука и эти... эти морские шлюхи, которых дядя тебе подсовывает!

[indent] Она вырвала руку. Отступила на шаг. Шагнула снова — уже к нему. Ткнула пальцем в грудь.

[indent] — А ты знаешь, что я чувствовала, когда летела сюда? Страх. Самый настоящий, животный страх. Не перед матерью, не перед Зевсом, не перед кем-то из богов. Перед тем, что увижу. Перед тем, что не выдержу. Перед тем, что ты... что ты мог...

[indent] Она не договорила. Слова застряли в горле колючим комком.

[indent] Стояла, дрожа всем телом, чувствуя, как гнев уходит, оставляя после себя выжженную пустошь, на которой осталась только одна эмоция. Самая страшная. Самая уязвимая.

[indent] Любовь.

[indent] Проклятая, невыносимая, разрывающая на части любовь, от которой нет спасения. Которая гнала её сюда сквозь миры. Которая заставляла ревновать до потери рассудка. Которая сейчас требовала только одного — чтобы он обнял её снова.

[indent] Но он не обнимал. Он стоял и смотрел. Тот самый взгляд — тяжёлый, тёмный, от которого у неё подкашивались колени.

[indent] Она смотрела на него и видела всё. Видела, как дрогнули его глаза, когда она заговорила про страх. Видела, как напряглись плечи. Видела то, что пряталось за этой каменной маской — ту самую боль, что носила в себе все эти месяцы. Только его боль была другой. Мужской. Запертой внутри. Не выплеснутой наружу слезами и криками, а спрессованной в твёрдый, холодный алмаз, который сейчас смотрел на неё из бездны его зрачков.

[indent] — Ты говоришь, что ожил, когда увидел меня, — тихо произнесла она. Уже не кричала. Голос сел, охрип от слёз. — А я... я умирала там. Каждый день. Каждую ночь. Без тебя.

[indent] Она шагнула к нему. Сама. Потому что не могла больше стоять на расстоянии. Потому что эти полгода разлуки выжгли в ней всё, кроме потребности быть рядом.

[indent] — И ты там думаешь: «Какая же дура, примчалась, раскричалась, устроила истерику из-за какой-то нимфы...» — Голос дрогнул, в нём прорезалась горечь. — Нет! Не смей! Не смей так думать! Я не дура! Я... я просто... — Она осеклась, сглатывая новый комок слёз. — Я просто не могу иначе, понимаешь? Не могу!

[indent] Она подняла руки и сама коснулась его лица. Ладони легли на щёки — холодные, острые, родные до дрожи в пальцах.

[indent] — Но если ты ещё раз... — Голос дрогнул, но она заставила себя договорить. — Если ты ещё раз позволишь кому-то к себе прикасаться, я превращу в дерево не только её. Я превращу весь ваш пиршественный зал в рощу. Посейдон будет орать так, что Зевс оглохнет. А тебя... от тебя я запрусь сама в опочивальне и буду пытать своим присутствием до конца вечности. Недостижимым присутствием. И буду умирать медленно от тоски. Потому что я без тебя не могу. А ты без меня — не смей.

[indent] Она смотрела в его глаза. Теперь близко. Так близко, что видела каждую тень в их глубине.

[indent] — Ты сказал, что хотел спустить Цербера на Олимп и притащить меня силой. — Она почти улыбнулась. — А я пришла сама. Потому что не могу иначе. Потому что эти полгода были пыткой. Потому что я почти уже ненавижу Деметру за то, что она разлучает нас. Потому что...

[indent] Она запнулась. Снова вспомнила его слова. Те, что он сказал там, в своём монологе, который она каким-то чудом слышала, несмотря на истерику.

[indent] — «Самая прекрасная, самая невыносимая дура во всех мирах», — процитировала она тихо, почти неслышно. И вдруг вспыхнула снова: — Дура?! Это я-то дура? Это я дура, которая терпит всё это? Которая каждую ночь просыпается и тянется к пустоте? Которая готова убивать за тебя, уничтожать, ссориться с матерью? Это по-твоему дура?!

[indent] Голос сорвался на всхлип. Она уткнулась лбом ему в грудь, пряча лицо, потому что не хотела, чтобы он видел, как ей больно от этого слова. От того, что он, пусть даже с любовью, назвал её так.

[indent] — Ненавижу, когда ты так говоришь... — прошептала она в складки его хитона. — Я не дура... Я просто... люблю тебя слишком сильно.

[indent] Она прижалась лбом к его лбу. Так же, как он делал минуту назад. Закрыла глаза. Вдохнула его запах — теперь уже очищенный от чужой вони, только он, родной, въевшийся в память.

[indent] — Ты говоришь, что ни к кому не прикасался. — Шёпот. Почти неслышный. — Я верю. Но если это повторится, я не поверю. Я просто начну убивать. И остановить меня сможешь только ты. Только твои руки. Только твой голос. Только...

[indent] Она не договорила. Потому что он снова поцеловал её.

[indent] И в этот раз она не отстранялась.

[indent] В этот раз она позволила себе утонуть.

[indent] Не просто ответить — упасть. Раствориться. Исчезнуть в нём, как исчезает свет в его царстве, как тают тени на пороге его тронного зала. Позволила рукам обвить его шею — жадно, собственнически, до побелевших костяшек, до дрожи в пальцах, которыми вцепилась в его волосы на затылке. Позволила телу прижаться так плотно, будто пыталась вплавиться в него, стать частью, стать тенью, стать тем, что нельзя оторвать, отлучить, отправить на Олимп на полгода.

[indent] Она целовала его так, будто это был первый поцелуй. И последний. И единственный, имеющий значение во всей бесконечной череде миров и тысячелетий.

[indent] Губы горели. Свои — чужие — уже не различить, где заканчивается она и начинается он. Язык скользнул по его нижней губе — требовательно, нетерпеливо, и она услышала собственный всхлип, сорвавшийся где-то в горле, когда он ответил. Ответил так, как умел только он — глубоко, собственнически, забирая себе каждую клетку её тела, каждую мысль, каждую каплю воздуха в лёгких.

[indent] Запах. Только его запах. Наконец-то без примеси той морской дряни, которой его провоняли эти твари. Холодная кожа под её пальцами. Тяжёлые руки, сжимающие талию так, что вот-вот треснут кости — и пусть. Пусть треснут. Пусть рассыплется в прах, если он будет так держать её вечность.

[indent] Кора застонала в поцелуй — тихо, отчаянно, почти жалобно. Слишком много. Слишком долго. Сто восемьдесят ночей пустоты, и вот он — здесь. Реальный. Тёплый. Её.

[indent] Пальцы зарылись в его волосы сильнее, потянули, прижимая ещё ближе — хотя куда ближе? Между ними и так не осталось ни просвета, ни воздуха, ни самой тончайшей нити расстояния. Она пила его, как воду в пустыне, как эликсир жизни, как тот самый гранатовый сок, что когда-то связал их навеки.

[indent] Его язык скользнул глубже, и мир вокруг перестал существовать.

[indent] Исчез сад с его асфоделями. Исчезло жалкое деревце, в которое превратилась наглая нимфа. Исчезли пьяные крики из тронного зала, исчез сам тронный зал, исчезло царство мёртвых, исчез Олимп, исчезли боги, исчезло время. Остались только его губы, его руки, его дыхание, ставшее её дыханием.

[indent] Она кусала его губы — не больно, но требовательно, помечая, заявляя права, оставляя след, который никто не сотрёт. И тут же зализывала укусы языком, чувствуя металлический привкус крови — своей? его? — и сходя с ума от этого вкуса сильнее, чем от любого нектара.

[indent] Его руки скользнули ниже — по спине, по пояснице, сжали ягодицы, приподнимая, прижимая к себе так, что стало трудно дышать. Она закинула ногу ему на бедро, обвила, притянула ближе — хотя куда ещё? — и застонала снова, когда почувствовала, как сильно он хочет её. Как сильно он ждал. Как сильно скучал.

[indent] Это не был нежный поцелуй. Это была война. Это было возвращение домой после долгой битвы.

[indent] Это было: "ты мой, и я никогда, слышишь, никогда больше не отпущу тебя ни на один проклятый день".

[indent] Она оторвалась на секунду — только чтобы вдохнуть, чтобы посмотреть в его глаза, чтобы убедиться, что это не сон. В его зрачках плескалась та самая бездна, которую она любила больше солнечного света. Мокрая дорожка от её слёз блестела на его щеке — она целовала его и плакала одновременно, и даже не замечала этого.

[indent] — Я люблю тебя, — выдохнула она ему в губы. Не слова — хрип, мольба, приказ. — Я люблю тебя так, что это убивает меня. Не смей больше... не смей...

[indent] Он не дал ей договорить. Снова поцеловал — и на этот раз она действительно утонула.

[indent] Упала в эту бездну добровольно, счастливо, навсегда. Растворилась в его руках, в его запахе, в его губах, в его дрожи — да, она чувствовала, как дрожит царь мёртвых, как сжимаются его пальцы на её теле, как тяжело бьётся его сердце под каменной грудью.

[indent] Для неё бьётся. Только для неё.

[indent] И пусть весь мир катится в Тартар. Пусть Деметра рыдает, пусть Посейдон давится своими кораллами, пусть Зевс мечет молнии — ей плевать. Есть только он. Только этот поцелуй. Только эта вечность, которую они проживут вместе.

[indent] Она была его воздухом. Его водой в легких. Его единственным смыслом в этой бесконечной, серой, холодной вечности.

[indent] А он был всем этим для неё.

[indent] Вкус слёз на губах — её слёз. Вкус его губ — горьковатый, терпкий, как вино, из лучших погребов Диониса. Запах — только он. И тепло — там, где его руки сжимали её талию, её спину, её волосы.

[indent] Она всхлипывала в поцелуй. Не могла остановиться. Слишком много всего накопилось за эти месяцы. Слишком долго она сдерживалась. Слишком больно было там, наверху, среди золота и цветов, которые пахли не так, как его асфодели.

[indent] Она оторвалась, только когда лёгкие потребовали воздуха. Уткнулась носом ему в шею, зарылась лицом в складки хитона, вдохнула глубоко, судорожно, будто умирающая, которой дали глоток воды.

[indent] — Я так скучала, — выдохнула она в его кожу. Глухо, надрывно, жалобно. — Ты даже не представляешь, как. Я каждую ночь просыпалась и тянулась к тебе рукой. А там — пустота. Каждую ночь, Аид. Сто восемьдесят ночей подряд. Я считала.

[indent] Руки сжимали его сильнее. Она не хотела отпускать. Никогда больше не хотела отпускать.

[indent] — И эти нимфы... — всхлипнула она снова, но в голосе уже не было прежней ярости. Только боль. Только усталость. Только обида, которая ещё не прошла, но уже не жгла, а ныла, как старая рана. — Я когда увидела... ту, что на тебе висела... у меня сердце остановилось. Я думала — всё. Я опоздала. Ты нашёл кого-то другого, кому не надо уходить на полгода. Кто всегда здесь, в твоём царстве. Кто может касаться тебя каждый день.

[indent] Она подняла голову. Посмотрела на него. Глаза красные от слёз и боли — наверное, выглядела ужасно. Но плевать.

[indent] — А потом я разозлилась. — В уголках губ мелькнуло что-то похожее на тень улыбки. — И поняла: пусть только попробует. Пусть только кто-нибудь попробует тебя у меня отнять. Я научусь воскрешать титанов, я переверну все миры, я стану страшнее Эриний, но ты будешь моим.

[indent] Она провела ладонью по его щеке. По скуле. По линии челюсти. Изучала пальцами то, что не могла видеть глазами, от слёз.

[indent] — Ты там говорил... «самая прекрасная, самая невыносимая дура». — Она покачала головой, но в этом движении уже не было прежнего протеста. Только усталость и нежность. — Знаешь... наверное, ты прав. Наверное, я действительно дура. Потому что могла бы выбрать любую другую долю, вопреки твоему похищению и решению Зевса. Любого другого бога. Светлого, тёплого, который не заставлял бы меня страдать в разлуке. — Она горько усмехнулась. — А я выбрала тебя. Самого мрачного. Самого молчаливого. Того, кто сводит меня с ума своим бездействием, когда нужно просто сказать что-то... и при этом заставляет сердце биться быстрее одним только взглядом.

[indent] Она снова прижалась к нему. Всем телом. Спрятала лицо на его груди, слушая, как бьётся сердце под каменной плотью. Бьётся. Для неё. Только для неё.

[indent] — Да, я дура, — прошептала она еле слышно. — Твоя дура. И если ты посмеешь когда-нибудь разлюбить меня, я превращу тебя в нарцисс. Будешь стоять в моём саду и вечно смотреть на своё отражение, вспоминая, какую женщину потерял. Или придумаю что-то ещё.

[indent] Это была шутка. Почти шутка. Но в глазах плескалась такая серьёзность, что становилось ясно — наполовину она не шутит.

[indent] — Я больше не хочу уходить, — прошептала она. — Я не могу больше уходить. Матушка пусть сама разбирается со своей весной. Пусть найдёт другую дочь. Я не могу без тебя. Слышишь? Не могу.

[indent] Эти слова давно уже рвались, из самой глубины её протестующего 'я'.

[indent] — Я не вернусь на Олимп сегодня. И завтра... и вообще.

[indent] Где-то за спиной, в тронном зале, всё ещё гремела музыка. Всё ещё орали пьяные голоса. Всё ещё Посейдон развлекался в компании своих морских тварей, не подозревая, что одна из них только что превратилась в дерево.

[indent] Но здесь, в саду, была только она. И он. И тишина, в которой тонули все слова.

[indent] Персефона подняла голову. Посмотрела в его глаза — те самые, от которых у неё подкашивались колени, те самые, ради которых она готова была на всё.

[indent] — Я люблю тебя, — сказала она просто. Без надрыва. Без крика. Просто констатация факта. — И если ты ещё раз доведёшь меня до такого состояния, я тебя убью. А потом воскрешу. И убью снова. Пока не поймёшь, что со мной так нельзя.

[indent] Она стояла в его руках, всё ещё дрожащая, всё ещё мокрая от слёз, всё ещё пахнущая Олимпом и солнцем, которое он ненавидел. Но сейчас это было неважно.

[indent] Важно было только то, что она вернулась.

[indent] Что она здесь.

[indent] Что она его.

Подпись автора

т ы   п о б е ж и ш ь   п о   п у т и   м о и х   з а х у д а л ы х   в е н ,  п р о с т о  с т а н е ш ь   в с е м

say my name, say my name
LET ME ANGEL LIKE A RAIN
›  ›  ›  b u r n i n '  u p   i n   l o v e   a g a i n   ‹  ‹  ‹

[indent] Персефона слушала. Не перебивала. Впервые, кажется, за всю их вечность — просто слушала, прижавшись ухом к его груди, там, где под каменной плитой ребер бесновалось сердце Аида. Оно билось часто-часто, как у смертного после битвы, и этот звук был громче любых его слов. Но слова... слова добивали.

[indent] Каждое «я думал о тебе» отзывалось судорогой где-то в животе Коры. Каждое «ты права» смывало слой за слоем ту корку льда, что наросла за полгода. А когда бог сказал про сердце, которое не билось без неё — она замерла. Перестала дышать. Просто слушала, как бьётся это проклятое, любимое сердце прямо под её щекой, и чувствовала, как глаза снова начинает жечь.

[indent] Когда Аид замолчал, Персефона не сразу нашла силы поднять голову. Боялась, что разревётся снова. А она так устала реветь. Так устала быть слабой.

[indent] Но слова уже рвались наружу. Её собственные. Те, что богиня не додала мужу там, в том первом взрыве отчаяния, и те, что родились сейчас, согретые его признанием.

[indent] Персефона оторвалась от груди Аида ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Глаза Коры всё ещё на мокром месте, но в них уже не та затравленная боль, что была час назад. Теперь там плескалось что-то тёмное, торжествующее и бесконечно нежное одновременно.

[indent] — Значит, ты всё-таки умеешь говорить, — голос севший, хриплый от слёз, но в нём прорезались те самые стальные нотки, которые делали богиню царицей. — Целых... — Персефона всхлипнула, усмехнувшись, — ... два слова. «Ты права». А потом ещё вон сколько наговорил. На целую вечность молчания хватит.

[indent] Кора провела пальцем по губам мужа. Осторожно, будто пробуя на вкус ту самую речь, которую Аид только что излил.

[indent] — Ты думал обо мне. — Это был не вопрос. Утверждение. Которое богиня впитывала сейчас, как иссохшая земля впитывает дождь. — Каждую минуту. Каждую проклятую минуту. — Персефона закрыла глаза, переваривая это. — Знал бы ты, как мне сейчас легче... — голос дрогнул, — ...и как больнее одновременно. Потому что если ты думал, если ты тоже сходил с ума... то почему, Аид? Почему мы оба молчали, как рыбы, и позволили этой дурацкой вечности сожрать сто восемьдесят ночей нашей жизни? Да даже больше!

[indent] Кора стукнула мужа кулаком в грудь. Легко. Без злости. Так, напоминание.

[indent] — Больше никогда. Слышишь? Никогда. Если ты снова замолчишь, я вытрясу из тебя слова. Я буду пытать тебя вопросами. Я подвешу тебя над Стиксом вниз головой, но ты будешь говорить мне всё. Всю эту свою чёрную тоску, всю эту свою невыносимую любовь. Потому что я имею право это слышать. Я имею право знать, что ты существуешь, когда меня нет рядом. И когда я рядом — тоже.

[indent] Персефона прижалась лбом к лбу Аида. Дыхание смешалось. Её — горячее, лихорадочное, его — холодное, глубокое.

[indent] — Там, на Олимпе, я иногда думала: может, я всё придумала? Может, не было никогда этого... этого всего? Может, я просто смертная девчонка, которой приснился сон про царя мёртвых, а на самом деле я сплю в поле под кипарисом и сейчас проснусь? — Голос Коры сорвался на шёпот. — А потом я вспоминала твой взгляд. Вот этот. — Богиня коснулась пальцами уголка глаза Аида. — И понимала: такой взгляд не приснится. Его невозможно придумать.

[indent] Персефона говорила тихо, почти невесомо, но каждое слово падало в тишину сада с чудовищной тяжестью.

[indent] — Ты сказал про войну. — Кора усмехнулась, отстраняясь, чтобы видеть лицо мужа целиком. В глазах богини больше не было страха. Только вызов и та самая бездна, в которую они оба смотрелись, как в зеркала. — Я всё понимаю. Матушка... — Персефона поморщилась, как от зубной боли, — ...Деметра устроит конец света. Она уже однажды устроила, когда Зевс пообещал меня тебе. Теперь, когда я останусь насовсем,она поднимет Тартар на уши. Будет рыдать, посылать проклятия, требовать моего возвращения. Заставит все посевы на земле засохнуть.

[indent] Персефона говорила об этом спокойно. Слишком спокойно. Как о чём-то решённом и переваренном.

[indent] — Знаешь что? — Богиня склонила голову набок. В уголках губ дрожала усмешка. — Мне плевать. Плевать на её истерики, на её слёзы, на её материнскую любовь, которой она душит меня всю жизнь. Я благодарна ей, я люблю её, но я больше не её маленькая девочка, которую можно запереть в золотой клетке и заставить ждать весну. Я твоя. — Кора ткнула пальцем Аиду в грудь, туда, где сердце. — Я жена царя мёртвых. Я царица всего этого мрака, — Персефона обвела рукой сад, подземный сумрак, далёкие очертания дворца. — И если кому-то, будь то моя мать, мой отец-громовержец или все боги Олимпа вместе взятые, это не нравится — они могут прийти и сказать мне это в лицо. А потом убираться обратно, потому что мне здесь нравится больше.

[indent] Кора вцепилась в хитон мужа. Рванула на себя, заставляя наклониться ниже.

[indent] — Ты боишься, что я пожалею о солнце? — Шёпот стал опасным. — Глупый. Самый глупый царь во всех мирах. Солнце — оно везде, где ты. Твой взгляд греет меня сильнее, чем все лучи Гелиоса. Твои руки — вот мой свет. А асфодели... — Персефона усмехнулась, поведя носом, — ...они пахнут домом. Нашим домом. И если надо будет провести здесь тысячу лет без единого лучика — я проведу. Потому что рядом с тобой даже тьма перестаёт быть тьмой.

[indent] Богиня поцеловала мужа быстро, жадно, кусая за нижнюю губу, и тут же отстранилась, не давая углубить поцелуй. Потому что не договорила.

[indent] — А насчёт Посейдона... — Глаза Коры сверкнули в сумраке. — До меня только что долетел его рёв из тронного зала. Повелитель морей там ищет своих «ненаглядных» красавиц. — Персефона хмыкнула, кивнув в сторону тонкого деревца с поникшими листьями. — Одна из них, кажется, решила пустить корни в нашем саду. Прямо у входа. Красивое дерево, правда? — В голосе богини прорезалась та самая плотоядная нежность, с которой она смотрела на соперниц. — Я подумаю, не посадить ли рядом парочку оливковых кустов. Для симметрии. Или мирт. Дядя любит мирт. Будет приходить, любоваться, вспоминать, как его девочки неудачно пофлиртовали с чужим мужем.

[indent] Кора засмеялась. Тихо, зло, довольно. И смех этот рассыпался по саду колокольчиками.

[indent] — Посейдон в ярости, да? — Персефона почти мурлыкала, прижимаясь к Аиду. — Будет орать, требовать объяснений, топать своим трезубцем. А ты... ты выйдешь к нему, если захочешь. Или не выйдешь. — Богиня пожала плечами с королевским безразличием. — Мне всё равно. Потому что прямо сейчас, — голос Коры упал до интимного, вибрирующего шёпота, — я хочу только одно. Я хочу запереть дверь в опочивальню. Я хочу, чтобы никто не смел нас тревожить ближайшую сотню лет. Я хочу содрать с тебя этот хитон, пропахший морем, и вымыть тебя всюду, чтобы ни одна молекула этой дряни не осталась на твоей коже. Я хочу пахнуть только тобой. И хочу, чтобы ты пах только мной.

[indent] Персефона провела ладонью по груди мужа, вниз, чувствуя, как напряглись мышцы под пальцами.

[indent] — Помнишь, что я сказала? Если ты доведёшь меня до такого состояния снова, я убью тебя. — Кора подняла на Аида глаза. В них плескалась абсолютная серьёзность. — Но сегодня... сегодня я тебя не убью. Сегодня я буду тебя любить. Так, как умею только я. Так, как ты заслуживаешь. Всю ночь. Всю вечность. Пока ты не забудешь, как её звали, эту дуру, что посмела к тебе прикоснуться.

[indent] Пальцы богини коснулись щеки мужа. Движение стало другим — не требовательным, не жадным, а бесконечно бережным. Персефона смотрела на Аида, и в этом взгляде таяли последние льдинки обиды.

[indent] — Когда я превращала её... я смотрела на тебя. — Голос Коры дрогнул, стал тише. — Я видела твои глаза. Ты смотрел на меня так... — Богиня зажмурилась, вспоминая, — ...так, будто я только что подарила тебе все звёзды с неба. Будто я совершила самый прекрасный поступок в мире. И в этот момент я поняла: он мой. Весь. До последней чёрточки. До последней мысли. Мой.

[indent] Персефона открыла глаза. В них блестели слёзы, но Кора уже не плакала. Просто глаза блестели.

[indent] — И знаешь, что я ещё поняла? — Богиня почти касалась губами губ мужа. — Что я безумно, до скрежета зубовного, до дрожи в коленях люблю тебя. За то, что ты даёшь мне это право. За то, что ты не останавливаешь меня. За то, что ты смотришь на меня, как на богиню, даже когда я превращаюсь в фурию. За то, что ты носишь мою ревность, как награду.

[indent] Кора провела носом по скуле Аида, вдыхая запах. Теперь чисто его запах — сера, кипарис, холодная лава, вечность.

[indent] — Ты говорил, что не умеешь плакать. — Шёпот в самую кожу. — Я видела, Аид. Чувствовала, как мокро у тебя на щеке, когда ты уткнулся мне в макушку. — Персефона поцеловала мужа в уголок глаза. — Это были самые драгоценные слёзы в моей жизни. Потому что их пролил ты. Ради меня.

[indent] Богиня обхватила лицо Аида ладонями. Посмотрела в самую бездну.

[indent] — Аид. Я остаюсь. Навсегда. Я больше не уйду на Олимп ни на один день. Пусть весь мир летит в Тартар. Пусть мать проклинает меня. Пусть боги объявляют войну. Я буду стоять рядом с тобой. Я буду твоей царицей — настоящей. Я буду править этим царством, принимать души, слушать их истории, сажать цветы в вечном сумраке. Я буду здесь. Всегда.

[indent] Кора улыбнулась. Светло. Почти счастливо.

[indent] — Ты говорил про «наших» нимф. — Персефона хмыкнула. — У нас с тобой не будет «наших» нимф. Будут только мои деревья в саду и твои тени в царстве. И Цербер. И всё. Этого достаточно. Более чем достаточно.

[indent] Богиня снова поцеловала мужа. Медленно. Смакуя. Вкладывая в этот поцелуй всю нежность, на которую была способна после бури.

[indent] — И ещё... — выдохнула Кора ему в губы. — Спасибо. Спасибо, что сказал всё это. Спасибо, что не дал мне уйти в истерику до конца. Спасибо, что держал, когда я била. Спасибо, что назвал дурочкой так, что это прозвучало как самое сладкое «люблю».

[indent] Персефона отстранилась ровно настолько, чтобы взять Аида за руку. Переплела пальцы.

[indent] — Идём. — В голосе богини не было вопроса. Только приказ, за которым стояла безграничная любовь. — Идём в опочивальню. Прямо сейчас. И пусть Посейдон рыдает у дверей. Пусть топает ногами. Пусть призывает всех морских тварей на подмогу. Я не открою. Ты не откроешь. Мы не откроем. Ни сегодня. Ни завтра. Ни через тысячу лет. Потому что я слишком долго тебя ждала, чтобы делить эту ночь с кем-то ещё.

[indent] Кора повела мужа сквозь сад, мимо асфоделей, мимо тонкого деревца с женским силуэтом, мимо колон, откуда доносился пьяный рёв Посейдона.

[indent] У самого входа во дворец Персефона остановилась. Повернулась к Аиду. Встала на цыпочки и прошептала в самые губы так тихо, что это услышали только они двое:

[indent] — Я люблю тебя, царь мёртвых. Люблю так, что это сильнее вечности. Сильнее смерти. Сильнее всего. И если ты бог смерти, то я — та, кто победила её, заставив твоё сердце биться для меня.

[indent] Богиня улыбнулась. Шагнула за порог. Дверь за ними захлопнулась.

[indent] И щёлкнула задвижка — громко, отчётливо, на весь дворец.

[indent] Пусть теперь орут. Пусть требуют. Пусть ломятся.

[indent] У них была вечность. И она начиналась прямо сейчас.

Подпись автора

т ы   п о б е ж и ш ь   п о   п у т и   м о и х   з а х у д а л ы х   в е н ,  п р о с т о  с т а н е ш ь   в с е м

say my name, say my name
LET ME ANGEL LIKE A RAIN
›  ›  ›  b u r n i n '  u p   i n   l o v e   a g a i n   ‹  ‹  ‹